Выберите свой район: Новосибирск
Баган
Барабинск
Бердск
Болотное
Венгерово
Довольное
Здвинск
Искитим
Карасук
Черепаново
Каргат
Колывань
Кольцово
Коченево
Кочки
Краснозерское
Куйбышев
Купино
Кыштовка
Маслянино
Мошково
Новосибирск
Убинское
Обь
Ордынское
Северное
Сузун
Татарск
Тогучин
Усть-Тарка
Чаны
Чистоозерное
Чулым

Владимир ЛЕМЕШОНОК: «На вопрос: «Как спектакль?» я обычно отвечаю: «Ужасно!»

Кроме официального звания – заслуженный артист России – у краснофакельца Владимира Лемешонка в кругу театралов целый ряд негласных титулов: интеллектуал, книгочей, элитарный актер и так далее. 

Кроме официального звания – заслуженный артист России – у краснофакельца Владимира Лемешонка в кругу театралов целый ряд негласных титулов: интеллектуал, книгочей, элитарный актер и так далее. Чуть издали – он производит впечатление некоторой отстраненности, как человек из мира, который принято считать горним. Но если приблизиться, то вдруг узнаешь, что именно к нему относится такое личностное свойство как непрекращающееся (в буквальном смысле ни на минуту) недовольство собой. Можно предположить, что это и есть невероятно заточенный и, можно сказать, смертельно опасный для его обладателя инструмент, который позволяет артисту создавать на сцене глубокие и незабываемые для зрителей образы. 

– Владимир Евгеньевич, мы встретились после юбилейного вечера и торжеств, посвященных вашему 60-летию. Как вы относитесь к таким событиям – слава богу, что прошли или все-таки – хорошо, что были?

– Слава богу, что прошли. Прежде всего, потому, что, на самом деле, это очень обременительно.

– Неловко выслушивать похвалы?

 – По чувству какой-то дополнительной ответственности – по самым разным поводам. К примеру, что прожил уже так долго и должен что-то предъявлять, а предъявлять особенно нечего… И эта вот дополнительная ответственность, она угнетает. Просто реально я плохо спал эти дни. Думал все время, чтобы спектакль этот уже скорее прошел, потому что боялся его плохо сыграть, боялся забыть текст, все, что угодно.

– По-моему, ваш аристократ Кирсанов в бенефисных «Отцах и сыновьях» по Тургеневу, как всегда, был камертоном чего-то очень важного во взаимоотношениях героев…   

– Возможно, со стороны это не было сильно заметно – там были недостатки очень серьезные. В середине спектакля у меня было очень плохое настроение, потом как-то уже махнул рукой. Какие-то сцены не пошли. Но катастрофы не случилось, и то хорошо.

cпек_Отцы_и_сыновья_в_роли_Павла_Кирсанова1.jpgВ роли_Павла Кирсанова

– А, вообще, роль эта – одна из любимых, вам по душе?

– Просто этот спектакль мне не стыдно предъявлять людям. У меня такой период сейчас в жизни – ролей много, но выдающихся, которые когда-то все-таки у меня бывали, нет совсем. Вот это самая крупная роль. Но все равно, это не Ричард III, не Сальери.

– Актер – единственно возможная профессия для вас или когда-нибудь, просто в праздную минуту вы думали: вот бы доктором Астровым стать или, допустим, филологом, профессором университета?

– Очень часто думал о том, что мне по складу моей натуры, складу очень для меня не выигрышному, тяжелому, если и заниматься творчеством, было бы правильнее стать писателем или живописцем. Своя мастерская, свой кабинет, ты один: пишется – пишу, не пишется – не пишу. И я, так или иначе, к этому прикасался, пробовал, но понимал в результате, что все-таки мне придется быть актером, все-таки это – единственное.

– Это в середине пути или в начале решили?

– Решал не раз: думал – крутился-крутился, и все равно попадал в ту же самую дверь – выходил опять на сцену…

Естественно, актерская профессия держит меня в определенной степени на каком-то поводке, даже жестком, с колючками множества обязанностей. И я стараюсь их выполнять, хотя далеко не все выполняю, конечно. Я, к сожалению, человек ленивый, неаккуратный и немного не собранный, грешный чрезвычайно. Если же представить себе, какие жертвы я должен был бы принести, чтобы быть артистом в абсолюте, то это, по моему представлению, настоящие галеры… Меня единственное успокаивает, что Пушкин говорил, мол, «все мы ленивы и не любопытны». Если Пушкин так говорил, тогда – ладно... Потому что Пушкин для меня – какая-то фантастическая глыба, он меня не только восхищает, он меня просто подавляет непредсказуемостью, разнообразием и объемом своей личности. Мне просто страшно жить, когда человек может быть вот таким (показывает жестом нечто необъятное – Авт.), а приходится быть вот таким, маленьким. Это очень тяжело.

В_роли_Ричарда_III11111.jpgВ роли Ричарда III

– Почему подавляет, а не радует?

 – Отчасти радует, но подавляет недостижимостью, невероятным сочетанием каких-то совершенно феноменальных качеств, даже минуя дар. Просто как личность он совершенно невероятный. Такими качествами обладал, которые мне даже во сне не снились. Я очень много о нем читал. А поскольку у меня есть пушкинская программа, там – «Медный всадник», «Граф Нулин», я постоянно с Пушкиным соприкасаюсь, поэтому часто думаю о нем. Порой ловлю себя на мысли, что могу сказать, как Фаина Раневская, о своих взаимоотношениях с ним: «Ты, старая дура, мне надоела со своей любовью».

 Владимир Евгеньевич, вы – представитель театральной династии: папа Евгений Семенович, тоже был краснофакельцем, народным артистом России, мама – известным театральным критиком, ваш сын, Евгений, уже заявил себя как талантливый театральный художник. Это благо, когда все в семье занимаются театром – какая-то аккумуляция опыта, особая атмосфера, которые всегда с тобой, или все равно – каждый свои шишки набивает в одиночку?

– Всего помаленьку. Ну и еще: людям, у которых родители не связаны с театром, постоянно кажется, что это большие для меня преференции, мол, повезло, ему и делать-то ничего особо не надо… Словом, есть огромные проблемы, с этим связанные – надо полжизни доказывать, что ты вообще не бездарь, что ты вообще не пустое место. Поскольку автоматически тебя воспринимают так: «А – это сынок, это из сынков, они потому и поступают, что они сынки, они потому и работают, что они сынки».

– Звания получают…

– Тем более… И тебе надо как-то доказывать, что ты сам по себе. Это дополнительные большие трудности. Я думаю, ярчайший пример – это Константин Аркадьевич. С каким неистовством он доказывал, что он не сын Аркадия Райкина только, а что он – Константин Райкин. И он доказал, но по нему же видно, сколько сил он этому отдал, какая энергия потребовалась, чтобы доказать. Это дело такое... Что касается меня, то теперь у меня эта тема закончилась –теперь я сменил статус. Я теперь уже не актер, а отец художника. Прежде всего.

11111.jpgВ роли короля Людовика

– И все-таки: были живы Марина Ильинична, отец – шла от них какая-то творческая и моральная подпитка, или только приходилось хотя бы не огорчать их?

– Ну да, не огорчать хотелось, хотя огорчал очень много. С мамой мы были более близки, конечно, чем с папой. Он был человек несколько другого типа. Мы очень часто с ним просто категорически не понимали друг друга. Так что, больше, конечно, я взял от нее, и потом, кстати, она была первым человеком, которому мне, прежде всего, приходилось мучительно доказывать, что я не бездарь.

– Неужели она не принимала ваше творчество априори – по-матерински?

– Она очень критически относилась ко мне, как к молодому артисту, очень критически. Она и к Евгению Семеновичу всю жизнь критически относилась как к артисту.

– Это для меня открытие!

 — Всю жизнь он знал это, и в их взаимоотношениях это безусловно сказывалось. Он знал, что она невысоко ставит его как актера, что вот, к примеру, Игорь Поляков – это актер… И если мне, насколько я рискую утверждать, на каком то этапе удалось ей доказать, что я все-таки что-то из себя представляю, то Евгению Семеновичу, по-моему, так и не удалось… Вот такой она была критик, не дай бог. Хотя, разумеется, было несколько работ у него, которые она ценила высоко. Хорошо, что из этических соображений мама об отце никогда не писала. Потому что если бы она о нем еще и писала…

– Неизвестно что бы получилось из этого?

– Он бы, я думаю, рвал и швырял эти газеты (смеется).

–  Для меня Марина Ильинична всегда была добрым и одновременно строгим советчиком, профессиональным и этическим эталоном. У вас в профессии есть такие фигуры?  

 — Понимаете, я же никогда в одном театре со Смоктуновским, Олегом Борисовым или Женей Мироновым не работал. А мои критерии, они вот такого уровня… Я очень люблю своих партнеров и коллег, все время думаю о том, как важно сохранять какие-то не приторные (ни в коем случае!), но очень приязненные человеческие отношения, потому что это чрезвычайно важно для работы… Не дай бог, когда некие внутренние противоречия потом вылезают на сцене. В «Красном факеле» для меня в ряду выдающихся был, кстати, тот же Игорь Поляков. Однако я не работал с ним, он уже ушел, когда я появился. Очень яркой фигурой был Владлен Бирюков. Но мы с ним очень разные люди. И очень разные актеры. Поэтому напрямую каким-то образом чему-то учиться у Бирюкова я тоже, в общем-то, не мог. Хотя, конечно, его личность, она безусловно производила впечатление – яркий был человек, яркий актер. Но вот жалко: таких глыб, рядом с которыми я бы вот так смотрел и рос, туда карабкался, рядом со мной не было. Я все-таки в этом смысле как-то, наверное, обделен. Поэтому я учился и учусь до сих пор у Смоктуновского, у Джека Николсона, у Аль Пачино, у Траволты, у Депардье, у Жени Миронова и так далее. Их роли производят во мне какую-то серьезную работу. Может быть, она не видна, и, знаю, мне бесконечно далеко до высших их достижений, но, по крайней мере, я туда устремлен. Если бы их не было, было бы как-то совсем беспросветно.

– Из ваших ролей, какие, скажем так, более всего рифмуются с вами и вашим представлением о ролях, хорошо сыгранных?

– Не умею себя хвалить и не бываю собой доволен, потому что слишком хорошо знаю, как надо бы, и вижу большую разницу между тем, как есть. Но, наверное, самая гармоничная моя работа – это Астров. Мне так кажется. Больше десяти лет я играл эту роль, и спектакль Сережи Афанасьева был мне очень близок, и роль мне была близка, и я любил этого человека. Он во многом сильнее, ярче и лучше меня. Это мне больше нравится, чем совпадение. Мне интереснее не быть персонажем, а быть с ним во взаимоотношениях.

– Ну и еще, если он хорош, то немножко любоваться…

– Да, и любоваться, если он хорош. Если он, скажем, Сальери, и плох, то я все равно в нем находил чрезвычайно много близкого себе и интересного. Актеру ведь не очень важно, злодея он играет или нет. Там внутри находится целый мир, и ты с ним разбираешься. Самая трудная, наверное, роль была – Брюно в «Великолепном рогоносце». Я уже в каждом интервью говорю, что это самая полезная из моих ролей, потому что в работе над ней я более всего преодолевал себя. А если преодолевал – значит, что-то приобретал. К сожалению, я очень мало в ТЮЗе играл Хлестакова. Были только прогоны и потом несколько спектаклей. Но вот сам процесс работы с гоголевским текстом это, конечно, восторг: «Ревизор» – один из самых гениальных драматургических текстов, которые вообще существуют. Просто купаться в этом тексте, что-то невероятное. Он такие предлагает повороты, такие обертоны, так тебя подбрасывает, кидает, опять поднимает. Там нечто такое чудесное есть. Как будто ты жил-жил, все время купался в какой-то речушке и вдруг попал в океан: перед тобой океанский простор и прозрачнейшая лазурная фантастическая вода, и вот ты в нее входишь… Вот такое ощущение от роли Хлестакова, просто от текста.

спек_Амадеус_в_роли_Сальери1111.jpgВ роли Сальери

– У меня, как у зрителя, почти такое же, не буду преувеличивать, но очень, очень «морское», теплое и радостное чувство от многих ваших ролей, в частности, от Оргона в «Тартюфе». Я не знаю, во что вы его сами цените…

– Просто я не знал, что так. Я рад… В принципе, я номинировался там на «Золотую маску». Хотя этот спектакль очень разный был, и на «Маске» московские критики разгромили его в пух и прах. Нам так обидно было, мы его очень любили.

 – А ваш Карандышев в «Бесприданнице»?! Это же зрительское счастье какое-то!

 — Я благодарен Сергею, что он дал мне не Паратова сыграть, а именно Карандышева. Потому что Островский создал колоссальную роль. Там столько боли!.. Его можно играть, так сказать, заносчивым дебилом, а можно играть страдальцем. И мне казалось, что он все время бьется за это вот свое достоинство несчастное, а это достоинство все время падает куда-то в грязь. Он пытается его поднять, отмыть, а оно – опять в грязь. Это ужасно…

спек_Тартюф_в_роли_Оргона111.jpgВ роли Оргона

– Владимир Евгеньевич, помимо драматургии, которой живет театр, мне кажется, у вас какие-то особые отношения с литературой, это заметно даже со стороны. И дело не в прекрасном давнем набоковском моноспектакле, чтецких программах, по-моему, это одна из каких-то ваших опор в жизни. Что-то вы там ищете. Как в финале «Приглашения на казнь»: «Цинциннат увидел существа, подобные ему».  У меня такое ощущение, что в книгах вы ищете чего-то здесь, в окружающем мире, не достающего.

– Можно сказать и так… В основном я читаю, чтобы от этой жизни сбежать. Есть люди, которые читают – и это, наверное, очень правильно и прекрасно – обогащая себя, для жизни. А я просто, как страус, в книгу ныряю, когда мне бывает очень (часто совершенно невыносимо) тяжело, одиноко и страшно – я не смелый человек в жизни. Она меня пугает и угнетает очень часто, и сам я бесконечно разочарован в себе как в личности, как в творческой личности – тоже. Очень часто мне кажется совершенно ничтожной моя жизнь и все сделанное, и все, что я делаю сейчас... Если я говорю после спектакля, что сегодня, ну, ничего, вроде, или – вроде, не так стыдно, это мои максимумы. А так, в принципе, я всегда говорю одно и то же: «Ужасно». Меня спрашивают, как спектакль, я отвечаю – ужасно. И все. Меня не надо больше даже спрашивать. Потому что хочется просто разорвать все вокруг и себя за бездарность.

– То есть «невыносимая легкость бытия» – это не ваше?

– Не мое. У меня невыносимая тяжесть бытия. Очень часто, просто совершенно невыносимая… Потому что просто быть человеком – это уже такая задача мучительная. И не надо ничего в стороне искать, пенять на человечество, которое веками погрязло в несправедливости и войнах, в себе столько всего найдешь, что достаточно будет. И не поборешь, не переломишь. Ловишь себя вечно на каких-то мыслях, на каких-то желаниях, иногда очень неприятных, мелких. А хочется быть... А на самом деле, что, разве не хочется быть великим человеком? В самом простом и прекрасном смысле этого слова. Но это абсолютно недостижимо.

– Но есть театр – лучшее, что, на мой взгляд, придумано в этом мире, настоящее чудо. Вы не согласны с этим?

– Да, чудо. Чудо. Непонятно, как оно существует. Как-то существует. Как эти немыслимые летательные аппараты в «Кин-дза-дзе» – «кх-кх-кх», и полетели. Это удивительная метафора искусства, совершенно изумительная. 

Резонанс
23.05.2017 Еда. ОТДЫХ
Черешня появилась на прилавках Новосибирска. Первые плоды имеют кисловатый вкус и астрономическую цену. На днях Россельхознадзор не пустил в город крупные партии казахстанской и узбекской черешни, не прошедшие фитосанитарный надзор.
Уникальная тройня - две девочки и мальчик - родилась в Новосибирске. Малыши - щенки породы бракко итальяно. Этих собак вывели еще во времена эпохи Возрождения, но за полтысячи лет их экстерьер не изменился. Корреспонденты ОТС признались, что не скрывали щенячьего восторга при знакомстве с плюшевыми малышами.
Самые популярные шпионские девайсы и другие запрещенные предметы для сдачи ЕГЭ, много ли учеников попадается ежегодно на списывании в Новосибирской области, что замечают наблюдатели через камеры и будут ли в этом году «глушилки» на экзамене – материале VN.ru.
Новосибирская «Сибирь» чудом сохранила прописку в ФНЛ – втором по рангу дивизионе отечественного футбола. В заключительном туре «орлы» одержали волевую победу над второй командой московского «Спартака» (2:1) – новоиспеченного чемпиона страны. Как спасалась «Сибирь» и что ждет ее в будущем – в обзоре VN.ru.  
Малыш появился в семействе овцебыков, которые являются современниками мамонта. В ледниковый период эти животные были распространены по всей Европе, Америке и Сибири. Особенность жизни овцебыков – в том, что они не кочуют в поисках корма.
Крестный ход, посвященный празднованию Дней славянской письменности и культуры, собрал около десяти тысяч участников в Новосибирске. Верующие прошли от Вознесенского кафедрального собора до собора Александра Невского.