О книге Олега Постнова «Поцелуй Арлекина»
Первое впечатление от книги - теперь так, увы, не пишут - это откуда-то из «золотого века» русской прозы - с ее щепетильным обращением со словом, умением создавать «вещество» текста, живописать словом, передавать атмосферу и настроение...
Олег Постнов - без пяти минут доктор филологических наук, автор монографии «Пушкин и смерть», о которой наша газета уже писала. О его прозе с придыханием отзывались такие мэтры отечественной литературы как Стругацкий и Битов. Широкую известность в узких кругах новосибирскому автору принес интернет. В конкурсе онлайновой литературы, проводимом известным ресурсом «Тенета» в 1996 году, он занял первое место, в 1997 - третье. Отмечен и в 1999 на престижном конкурсе «Улов». Роман «Страх» издан в Санкт-Петербурге в издательстве «Амфора».
Новая книга Олега Постнова «Поцелуй Арлекина» - это цикл рассказов, записки, якобы принадлежащие перу некоего Валерьяна Сомова, который, как и сам Олег Постнов, окончил гуманитарный факультет НГУ. Сомов, кокетничая, называет все свои произведения «бякой», «безделкой», «бутербродом», а порой и более крепким словом, и полагает, что нынешнему читателю все это, в общем-то, ни к чему - «общественный вкус до того привык к пощечинам, тычкам, заушинам, оплеухам, затрещинам и даже просто мордобою, что, конечно, мои опусы и вирши покажутся ему лишь досадной щекоткой».
Что касается массового читателя, то тут он, наверное, прав - но, с другой стороны, получил свой кусок пирога соскучившийся по настоящей прозе интеллигентный читатель, отодвинутый на задворки жизни нынешней книгоиздательской политикой.
Удивительно, что опубликовать «просто прозу» малоизвестного писателя отважилось Московское издательство «Эксмо», специализирующееся на детективных и «дамских» книжных сериях. Обычно авторам сначала приходится долго зарабатывать себе имя на каком-нибудь ширпотребе, чтобы потом «позволить себе все». «Эксмо», впрочем, изрядно профанировало «идею Постнова» и наверстало упущенное за счет «упаковки» книги - на обложке (видимо, издатели полагают, что это привлечет более широкий читательский круг) безобразно испорченная «Незнакомка» Крамского с дьявольским блеском в глазах и пририсованными клыками.
Кстати, о «незнакомках» - Крамского, Блока или шире - незнакомой, непознанной и непостижимой женской природе вообще. Как соотнести бесплотность «прекрасной дамы» и вечный противовес ей - зов плоти? Вопрос, всю жизнь, мучивший г-на Блока, продолжает мучать сильный пол и теперь (как, впрочем, и слабый). «Предмет любви должен быть далек, трансцендентален и почти не доступен. Культ «прекрасной дамы» был основан на этом», - читаем в одном из рассказов. И страдащий гипертрофированным воображением герой («Полтергейст») бежит от распоясавшейся плоти, воспринимая ее как насилие над собой, когда его почти родственница загадочная скромница Саша предстает ему в одну из ночей во всем бесстыдстве своей наготы: «Теперь ничего не осталось от ее темной наружной строгости. Напротив. Пышное, пряное, бьющее в глаза бесстыдство составляло суть ее наряда. На ней сетчатые чулки с резинками у бедер, узкие туфли, тончайшие черные трусы с кружевным лепестком в шагу, дорогой черный лиф, державший груди лишь снизу... Ее тело словно плясало передо мной, тасуя позы разврата, любви и боли. Я онемел... И далее: «Я человек брезгливый. Я не люблю плоть. Я люблю только формы плоти в их чистоте».
А в другом рассказе фигурирует некто Безумная Грета - стажерка из провинции, «пожилая девушка в круглых очках, имеющая к тому же несчастье задавать вдруг вопросы вроде тех, что встречаются в анкетах и викторинах». Но однажды ночью она вдруг предстает герою в меблированных комнатах в облике обольстительной любовницы с «чудным голосом», в котором было «все то, что ищет мужчина в каждой женщине». «Ты знаешь, чего хотел Блок? Он хотел, чтоб его жена была б... И спала со всеми. Он позволял ей иметь детей от других. И сам ходил к девкам. Знаешь, зачем?», - будет задавать она нескромные и совсем не викторинные вопросы своему партнеру по меблиражке. Впрочем, была ли Грета, или то было лишь блуждание в лабиринтах подсознания самого героя? В книге вообще часто приходится задаваться вопросом: «было или показалось». Все происходящее фиксируется, как правило, сознанием больным, хмельным, изнемогающим от истомы или пребывающим в состоянии сладкой дремы, а любимое время суток - сумерки, когда контуры размыты и грань «было-не было» определяется с трудом...
В помещенном на обратной стороне обложки коротком послесловии Макс Фрай называет все вышедшее из-под пера Постнова «мистическим реализмом» и «интеллектуальным хулиганством». «Трудолюбивый, холодный, рассудительный, но чутко прислушивающийся к негромкому шепоту непостижимого, Постнов, умудрившийся к своим тридцати шести годам заключить своего рода «договор о ненападении» с обыденностью, надежно спрятался в тени своего лучшего творения, той личности, которую уловленный в его сети читатель, несомненно, сочтет автором». Обыденности в рассказах действительно нет, и «договор о ненападении» он выдерживает безупречно.
Каждый цикл рассказов, составляющих книгу, имеет свою атмосферу, определенная атмосфера «подтягивает» к себе определенные сюжеты. Автор вообще считает, что держать настроение для писателя, пожалуй, важнее всего. Условно циклы можно разделить на петербургский («Ночные повести Валериана Сомова»), буколический («Поцелуй Арлекина»), московский («Московский блокнот») и эмигрантский («Фантазии Валериана Сомова»).
В петербургском - все подчинено атмосфере города-призрака - с его «тяжелой луной», Невой, от которой «город казался затопленным до краев невиданным наводнением». «Я раскрыл зонт и замер, пораженный тусклой прелестью колорита. Вокруг колодцем стояли дома. И кроме света в окнах, уже включенного по случаю сумерек, ничто не указывало на принадлежность их нашему веку... Как всякий новичок в Петербурге, я вспомнил Достоевского и Гоголя, их безумие». В безумном городе-призраке происходят события, заставляющие сходить с ума и их участников. Девушка Лиза («Фараон»), однажды открыв дверь милому юноше, попросившемуся позвонить, вдруг увидит сквозь щель двери двух убиенных им старичков-соседей и больше не найдет покоя. По этим улицам когда-то носился со своей маниакальной идеей Родя Раскольников... А Лиза... Ах, да, Лизой звали безропотную сестру старухи-процентщицы, которая тогда просто попалась ему под руку... В этих рассказах девушек по-прежнему продают за карточные долги... И на истории Маши как будто расписались гоголевские «Игроки», помешанные на игре в штосс... И вообще все истории Постнова как будто наши и не наши. Они, как и Петербург, - город без возраста, откуда-то из некоей вечной жизни, которая не делится на времена.
Колорит цикла «Поцелуй Арлекина» - буколический, малоросский, навеянный «Верами на хуторе близ Диканьки» Гоголя и альбомами уездных барышень. Ужины на веранде, с открытыми окнами во всю стену, куда всовывали свои ветви росшие рядом яблоня и груша, лягушачьи концерты, доносящиеся с пруда, голоногие девочки в сарафанах, за которыми подглядывают седовласые старцы, прелестные панночки...
Совсем иным настроением манит Москва - «шевелящийся город» - с ее спусками в метро, искрами трамвайных огней, огнями Никитской, новостройками окраин с подступающими к ним хвойными лесами и Старым Арбатом в его нынешнем шутовском обличье.
А в одном из рассказов «эмигрантского цикла» читаем: «Я не поэт, я философ. Я романтик начала ХХ века. Я русский писатель и мыслитель. Я одинокий человек. Мне странны люди и мир». Это о герое, или о самом авторе. Или, может, об одной из его ролей? «Всякий автор, как и артист, всегда стремится к невозможному: норовит сыграть все роли, перемерить все личины, побывать в чужих шкурах, словом, быть всем...»