Выберите свой район: Новосибирск
Баган
Барабинск
Бердск
Болотное
Венгерово
Довольное
Здвинск
Искитим
Карасук
Черепаново
Каргат
Колывань
Кольцово
Коченево
Кочки
Краснозерское
Куйбышев
Купино
Кыштовка
Маслянино
Мошково
Новосибирск
Убинское
Обь
Ордынское
Северное
Сузун
Татарск
Тогучин
Усть-Тарка
Чаны
Чистоозерное
Чулым

Наш незабываемый Дед: юбилейная мозаика (Главы из очерка)

19.11.2010
Замира Ибрагимова
Наш незабываемый Дед: юбилейная мозаика (Главы из очерка)
Поехали?! «Трезвость ума и пробивная сила Лаврентьева — вот что подкупало меня. Хорошо помню, как убедительно он доказывал необходимость создания академического филиала в Сибири, говоря, что наша страна огромна, а существует только один главный научный центр в Москве, это нерационально и неправильно. В качестве первого шага он считал полезным создать научный городок в Новосибирске, а потом и в других местах открыть такие же научные центры. Я спросил его: «И кто же из ученых туда поедет? Это же Сибирь-матушка, пока еще она — пугало, и после смерти Сталина там отбывали свой срок миллионы заключенных и бывших военнопленных». Есть, говорит, такие люди, и показал длинный список: «Вот они готовы уехать в Сибирь, особенно молодые. Там нужны именно молодые». Н. С. Хрущев. «Время. Люди. Власть». (Воспоминания.)
В середине 60-х Новосибирское телевидение предоставило мне право вести циклы передач с участием ученых. Интервью-портрет «Академики отвечают школьникам». Дискуссионные обсуждения не то чтобы самых острых, но и не самых тупых проблем тогдашнего нашего бытования: трения «внедрения», наука и нужды края, экономика и экология и др. Передачи те ушли в небытие, но записи бесед (так называемые расшифровки, обязательные к предъявлению цензорам до выпуска в эфир) у меня сохранились.

Грех не воспользоваться ими в год 110-летия Михаила Алексеевича, без которого, скорее всего, не было бы ни такого наукоемкого ТВ, ни такого созвездия собеседников, ни самой академической Сибири — неповторимого (пока?!) опыта по интеллектуальному обустройству земель, мало к тому располагавших.

Тогда Сибирь еще удивлялась академическому нашествию и поневоле приходилось спрашивать корифеев, что же все-таки заставило их перебираться на восток. Отвечали.

Академик Сергей Львович Соболев: «1956 год. Трое молодых (в кавычках) людей, одному из которых 56 лет, а двум другим — по 48, в дачном поселке Мозжинка встречаются на дачах то у одного, то у другого и говорят о том, как надо бы поднимать научный и технический потенциал Родины, что необходимо сделать, чтобы превратить ее после окончания войны — а уже пошло второе мирное десятилетие — в могучую державу, которой ничего не страшно и которая будет расти-расцветать достойно ее возможностям. Путь к этому процветанию мы видели в том, чтобы по всей нашей необъятной Родине расположились мощные научные центры, чтобы научные центры приблизились к местной промышленности и местным ресурсам. Нам казалось, что именно мы и должны заняться этим делом. Чувствовали мы себя удивительно молодо, хотя считали себя людьми довольно зрелыми, и на самом деле какой-то опыт у всех был.

Эти трое были академики Михаил Алексеевич Лаврентьев, Сергей Алексеевич Христианович и ваш покорный слуга».

Скромен Сергей Львович — «эти трое» входили в большую науку рано, стремительно, ярко. И в годы Великой Отечественной много сделали для обороны страны.

Победа 45-го, однако, не гарантировала миру безоблачности и стабильности.

Из воспоминаний вдовы академика Христиановича Т.Н. Аткарской (не довелось мне встречаться ни с ней, ни с ее мужем, тут я пользуюсь книгой, подготовленной Институтом теоретической и прикладной механики к 100-летию своего первого директора — в 2008-м):

«В то время начинались испытания атомного оружия. Сергей Алексеевич входил в состав испытательной комиссии и нередко подолгу бывал на полигонах. Однажды был на полигоне в Казахстане, в совершенно секретном городке… В те дни из Венгрии начали поступать тревожные сообщения, там что-то назревало. Опять война? На душе стало неспокойно. По возвращении Сергей Алексеевич встретился с Соболевым, Лаврентьевым, дачи были рядом.

Что делать? Институты сосредоточены в Москве и Ленинграде, двумя взрывами можно вовсе лишить страну научного потенциала. Лаврентьев хорошо знал Хрущева и, предварительно созвонившись, вместе к нему поехали. Секретарь Хрущева говорит, что Никита Сергеевич очень занят, зайти можно не более чем на 15 минут. Но они просидели до вечера. Когда Хрущев узнал, о чем пойдет разговор, он отложил все дела. Он понял, что надо иметь научный центр в Сибири, заинтересовался и сказал: «Мы этот вопрос обсудим, но только вы же и займитесь этим делом».

Ни разу ни от Михаила Алексеевича, ни от его соратников не слышала я ничего подобного. То ли по причине сверхсекретности темы, то ли потому, что «отцы-основатели» использовали «оборонку» как козырь в игре с властью ради поддержки дерзкого начинания. Имея на самом деле в виду создание не моно, а полифонических исследовательских комплексов.

И лишь совсем недавно, в этот самый юбилейный год Деда, его внук, доктор физико-математических наук Михаил Лаврентьев на встрече с журналистами озвучил ту самую тревожную мотивацию, о которой пишет вдова Христиановича: своим рождением Сибирское отделение обязано интересам обороны.

Трудно спорить — возможно, именно этот аргумент безотказно действовал на руководство СССР, втянутого в выматывающую гонку вооружений послевоенной «холодной войны». Но, зная, как осуществлялся замысел, трудно и согласно промолчать в ответ. Ведь не закрытый Арзамас, не секретный комбинат в Лесном на Северном Урале, не аналог города-невидимки Челябинск-70 строили от Новосибирска до Иркутска — открытые городки науки, куда ни журналистам, ни зарубежным гостям не был закрыт вход. От первых строительных котлованов до торжеств по случаю 50-летия новосибирского Академгородка и теперь — гости, гости, гости…

Летом 1959-го студенткой-практиканткой Ленинградского университета носилась я из города в еще только поднимающийся Городок в кабинах самосвалов и панелевозов, и отлично помню, как ночью, под июльским дождем, бетонировали солдатики последние участки дороги к уже гремевшей в мире новостройке. Ждали Ричарда Никсона, вице-президента США.

Визит американца подстегнул дорожников, что не могло не радовать академиков. Но откуда солдатики…

Из воспоминаний Михаила Алексеевича:

«Прежде всего, дорога Новосибирск — Академгородок была плохая: машины застревали в грязи, после ливней были места, где даже для грузовика проезд был невозможен. Мы случайно узнали, что закончено создание новой дороги Новосибирск — аэропорт и сделавшая ее строительная воинская часть будет отправлена на новое место. Я обратился к министру обороны А.А. Гречко (которого знал еще по Киеву) за помощью. Просьба была удовлетворена, и в течение года мы получили отличную дорогу и внутренние коммуникации в Академгородке».

Порох, взрыв, ядерная энергетика, ракетная техника, Арзамас — лаврентьевская тематика научных исследований и приложений не отрывна от «удара и защиты». Возможности военно-промышленного комплекса он знал не понаслышке и не преминул воспользоваться ими в мирных сибирских целях. Использовал все наработанные до Сибири связи с партийно-хозяйственной верхушкой страны и добился замены слабой строительной организации сильной, средмашевской. (Не поминаемый всуе Минсредмаш — «мощная организация, строившая здание МГУ и другие ответственные сооружения».) Появился Сибакадемстрой, возглавляемый генералом Н. М. Ивановым. Кончилось «ни шатко, ни валко», закипела работа.

Телевизионная встреча Лаврентьева со школьниками. Дети спросили:

— Михаил Алексеевич, а как вы жили в первые годы? Летали ночевать в Москву или ездили в Новосибирск? Ведь здесь, как вы сказали, ни одного строения не было.

Он ответил:

— Да, у нас были споры о том, как переезжать в Сибирь — подождать, когда все будет построено, или переезжать сразу, жить как удастся, но зато самим следить за ходом строительства и в случае чего всем надоедать — и местным властям, и московским. Переедем сразу — можно будет жаловаться: вот мы переехали, а жить негде, мерзнем, воды нет, стройте скорей. То есть таким образом максимально форсировать развитие этого дела. Не скрою, мы разделились, но основная масса все-таки переехала сюда. И сначала понемногу, а потом все больше и больше людей стало переезжать в Городок, которого еще не было, — во временные помещения. Построили десяток бараков, закупили гаражи. В гаражах разместили лаборатории, в бараках жили… Тут мы были сами хозяевами Золотой долины — так называли первые поселенцы долину речки Зырянки, где мы поставили первые деревянные домики.

Еще из детских вопросов (начало семидесятых):

— Михаил Алексеевич, а не трудно вам было срываться с места, переезжать, начинать все сначала?

Лаврентьев:

— Я по природе бродяга, так что это меня не смущало. А кроме того, я скажу так: я детство провел в Казани, под Казанью, и там была примерно такая же обстановка. Я любил каждый день после школы ходить на лыжах, Казанка-речка там была, можно было кататься на лодке, Волга — большая река.

От Казанки до Зырянки, от Волги до Оби, а между ними — его путешествия по своей и чужим странам, ценившим ученого с мировым именем.
«Бродяга» осел в Сибири. И увлек за собой многих достойных обитателей энциклопедических словарей.

Академик Анатолий Васильевич Николаев, создатель и первый директор Института неорганической химии, так объяснял мне свое перебазирование в Сибирь:

«Я по происхождению почти сибиряк — родом из Оренбургской губернии. И степные места меня всегда привлекали. С 1927-го по 1934 год я руководил комплексной экспедицией по изучению озер Кулунды. Мы открыли тогда огромные залежи поваренной соли… Решилась проблема снабжения солью всей Сибири, а в годы войны почти всего Советского Союза… Словом, я был человеком искушенным в отношении сибирских проблем, и приглашение принять участие в организации СО АН для меня не было неожиданностью. Пришла телеграмма от Михаила Алексеевича: «Едем в Новосибирск выбирать место». Место оказалось красивое и вполне подходящее для здоровой жизни русского человека».
Выбор места заслуживает внимания. Как и обращение с ним новоселов.

Вокруг сибирской заимки
«Не раз бывал я на знаменитой заимке Михаила Алексеевича — в деревянном домике, одиноко стоявшем в Золотой долине среди 1100 гектаров леса. Этот дом был как кристалл, символизирующий великолепную волю, готовность к жертвам, каждодневность горения в порученном громадном деле. Все это было брошено как бы в маточный раствор будущего научного центра. Вокруг сибирской заимки М. А. Лаврентьева вырос прославленный на весь мир Городок науки.
Н. П. ДУБИНИН. Из книги «Вечное движение».

В Сибири, слава богу (или предкам?), есть где развернуться. Но где именно?

Прихотливо плетутся узоры истории — определяют их иногда настроения вовсе не исторических личностей. Лаврентьева хмуро встретили в Иркутске и сердечно — в Новосибирске. (Из воспоминаний Михаила Алексеевича: «Председатель Западно-Сибирского филиала АН СССР Т.Ф. Горбачев принял меня очень дружественно, показал свой филиал и дал совет посмотреть места расположения нового Академгородка, в 20 — 30 километрах от города — почти девственные сосновые и березовые массивы на берегу реки Оби и будущего Обского моря»).

Адрес определился. Даже Байкал не перевесил высокомерной требовательности («городок строить только в самом городе») иркутских руководителей.

Летом 57-го, после принятия постановления о создании СО АН, Лаврентьев с большой группой «заинтересованных людей» осматривал площадку под строительство. В группе был и один из будущих заместителей председателя СО АН, тогда начальник СИБНИА Борис Владимирович Белянин.

Из его воспоминаний:

«Обское водохранилище еще только заполнялось. Михаил Алексеевич, к общему удивлению и ужасу руководителей города и области, скинув шляпу, довольно высоко (и очень ловко) залез на сосну. Сосна эта, помнится, росла в районе Института автоматики или здания райкома партии.
Площадка всем понравилась. Там были небольшие, довольно чахлые участки клевера и других злаков и лес, который в основном сохранился и в отстроенном городке. К сожалению, М.А. Лаврентьеву в голову впился клещ, и его срочно отправили в Москву».

Сохранилась фотография — не клеща, конечно, а Лаврентьева, поднимающегося по стволу сосны.

...Не в одну доморощенную голову приходило сравнение Лаврентьева с Петром Первым — и академик, мол, и герой, и оружейник, и строитель. Но мировому научному сообществу предъявил это сближение французский математик Жан Лэре. В прекрасной статье, посвященной памяти Михаила Алексеевича («Известия Французской академии наук», 1983), Лэре писал:

«Каким же был Михаил Алексеевич Лаврентьев — человек, которому, несмотря на болезненную революцию, две очень жестокие и разрушительные войны, а также другие опасности, удались свершения, которые можно было бы сравнить со свершениями Петра Великого?».

Отдав должное научным результатам Лаврентьева, Лэре с восхищенным удивлением описывает сибирскую эпопею иностранного члена своей, французской, Академии.

Да ведь и в самом деле было чему подивиться. Сама идея интеллектуального преображения каторжной Сибири могла бы остаться в копилке исторических курьезов, вызывающих язвительные насмешки потомков над праздным прожектерством предков. Что потомки, когда и современники не скупились на иронию и скепсис. (Из воспоминаний Михаила Алексеевича: «По возвращении в Москву я зашел к А. Н. Несмеянову и рассказал ему о сибирских планах. Несмеянов: «Никто не поедет». Я назвал четверых, когда назвал пятого, Несмеянов сказал: «Что вы говорите, я считал его умным человеком». Тут уместно заметить: Александр Николаевич Несмеянов — президент Академии наук СССР.)

Бросать столицы, мчаться в края мрачноватой известности, оседать в провинциальных заводях, надсадно озабоченных проблемами быта, — ради чего? Ради пафосных мечтаний о просветлении темной Родины, об открытии «врат учености» на пространствах, хронически испытывающих недостаток людей просвещенных?

Прагматичные коллеги крутили пальцами у висков — бред, неосуществимые фантазии, бес тщеславия попутал.

Осуществилось. Стремительно, празднично, вдохновенно. Блестящая плеяда учителей увлекла за собой в провинцию сотни талантливых учеников. Фундаменты зданий только закладывались, а научные школы и направления уже заявляли о себе перспективными достижениями.

И изумляли аскетичную Сибирь академовцы заботой об уюте.

Уникален «зеленый» пример в сибирской градостроительной практике. Ни одной как будто бы сосны-березы сгоряча не срубили. Стрелам башенных кранов запрещали академики (кажется, личное распоряжение Деда) делать полные повороты, если при этом увечились деревья. Дорожки и аллейки сначала протаптывались (люди выбирали самые удобные маршруты) и только потом посыпались песком и гравием. Некоторые улицы прокладывались в обход зеленых островков, по лесным опушкам. Природу не только оберегали — обогащали и облагораживали. Трудами работников лесоопытной станции прижились в Городке ель и липа, кедр и лиственница, жасмин и сирень, серебристый лох и жимолость. Не знала их прежде околоновосибирская «тайга».

В те же годы города при сибирских месторождениях начинались с палаток и вагончиков, росли хоть быстро, да бестолково, три ведомства — три котельные, пять министерств — пять поселков, семь организаций — семь промбаз. На крупных промышленных стройках меньше всего заботились о среде обитания — забывали про детские сады, школы, кинотеатры, бытовые услуги и прочую социальную инфраструктуру, без которой обречен человек на унылую и тяжелую будничность.

Лаврентьев и в этой сфере оказался созидающим реформатором. Из воспоминаний главного инженера Управления капитального строительства СО АН Анатолия Сергеевича Ладинского: «Выбор приоритетов — трудная задача для любого крупного руководителя. Лаврентьев понимал, что сразу все не построишь, и здесь он проявил редкую для Сибири дальновидность. В годы рождения Академгородка мы, строители, получали от Лаврентьева твердые установки: «Прежде всего — жилье, детсады, школы, больницы, дороги. Без этого людей в новом центре не удержишь».

И сотрудники формирующихся институтов практически не знали убогих сибирских времянок (народ на них отзывался горькой шуткой — нет ничего более постоянного, чем временные трудности). Сразу вселялись в благоустроенные дома с ваннами и горячей водой, чуть позже с электроплитами.

Ближайшая котельная возводилась в пяти километрах от Городка, и эту горячую точку Лаврентьев держал под личным контролем. Даже француз счел необходимым привести показательный для стиля лаврентьевского хозяйствования эпизод, связанный с ней. Из статьи Лэре: «Ревизоры, как говорил Гоголь, а по-нашему финансовые инспекторы, приезжают в пиковую котельную, которая, находясь в стороне от Академгородка, обогревает его, не загрязняя воздух, и обнаруживают, что премии удваивают зарплату рабочих этой котельной. Михаил Алексеевич объясняет: если котельная зимой остановится, город умрет. «Ревизоры» приказывают прекратить вопиющее финансовое нарушение. Они уезжают, премии остаются».

Стремление укоренить в Сибири новоселов диктовало Лаврентьеву заботу о качестве жизни. Промысловики на Севере, приезжая на заработки, мирились с неустроенностью и грязью. Как удержать талантливого ученого, которого готовы перетянуть к себе (или вернуть) столичные институты?

Из воспоминаний Михаила Алексеевича:

«Я всегда считал, что сибиряки заслуживают самых лучших условий работы и отдыха, поэтому как мог поддерживал любые дела, которые поднимали бы общий уровень жизни и настроение людей. В Академгородке в первые же годы, когда еще не все институты имели свои здания, были построены сначала кинотеатр, а затем Дом ученых. Мы не жалели средств на детские учреждения (ФМШ, КЮТ). Помню, как пришлось дважды обращаться к министру культуры, чтобы получить концертный рояль экстра-класса (иначе выдающиеся пианисты отказывались от выступлений в Академгородке). Другой раз Сибирское отделение оплатило специальный рейс, чтобы привезти из Риги картины Николая Рериха. Вроде бы это не касалось науки, но зато все жители Академгородка и Новосибирска смогли свободно увидеть ту самую выставку, на которую москвичи и рижане часами стояли в очереди».

Такая, к примеру, подробность. Новые сибиряки, ленинградцы особенно, хотели квартиры с высокими потолками (кто бывал в питерских коммуналках, знает эти ретро-высоты). А строители Городка бились за снижение потолков — ради того, чтобы за счет этой экономии построить побольше квартир с раздельными комнатами, раздельным санузлом и всеми по тем временам еще не слишком привычными удобствами.

А.С. Ладинский: «…разгорелась острая дискуссия… В ходе дискуссии выяснилось, что у Лаврентьева, в его сторожке, потолок на двадцать сантиметров выше, чем в квартирах, которые мы рекомендуем. Что сделал Лаврентьев? Взял и с помощью строителей опустил потолок своего дома на двадцать сантиметров. Вера Евгеньевна, его жена, говорила: «Так даже теплее».

Ему-то, высоченному (рост под два метра), можно было бы и позволить себе «роскошь» в двадцать лишних сантиметров. Нет же — снизил потолок в избушке и неизмеримо повысил к себе доверие на всем пространстве вокруг заимки.

А когда первым вступил в строй его Институт гидродинамики, он пять шестых нового здания отдал во временное пользование еще бездомным математикам, химикам и др. (Его примеру последовали и геологи, вторыми получившие свое обиталище.)

«И уже через полтора года у нас двенадцать институтов жили на площадке Городка, — говорил мне Анатолий Сергеевич Ладинский. — Это дало нам колоссальное преимущество. Мы могли больше построить школ, детских садов, яслей, квартир. А институты, хоть и в тесноте, уже вовсю работали».

Те самые первые двенадцать институтов, которые Лаврентьев перечислил в стратегическом докладе на общем собрании Академии наук СССР 2 ноября 1957 года. Тогда же решительно и заявил, что эти двенадцать «будут построены в 1958 — 1960 годах».

У каждого института — своя летопись, свои памятные имена и даты, события и сюжеты. Всем есть на что оглянуться — с любовью и ностальгической печалью. Все отдают должное роли Лаврентьева в подборе лидеров, в поддержке направлений. Но более других признательны ему генетики, едва не исчезнувшие с территории вокруг заимки.

История достаточно известная. Но не упомянуть о ней под грифом «Риск» невозможно.

Заявленный в академической Сибириаде Институт цитологии и генетики собирал недобитых отечественных «вейсманистов-морганистов», раскиданных по всей стране. Представители генетических школ, ветераны опальной науки зачислялись на работу в Москве, подбирали выпускников ведущих вузов и, воодушевленные историческим торжеством справедливости, с энтузиазмом отправлялись в вольный сибирский Городок.

Формирующийся коллектив полон интересных планов и радужных надежд. Позади, кажется, все беды и страхи, и кто попытается вернуть разгромное прошлое, тому…

Тому, оказывается, еще флаг в руки. Не откликнулся президиум Сибирского отделения на предложение Лысенко принять от него в дар «уникальных» коров. (Лаврентьев бывал прежде в экспериментальном лысенковском хозяйстве и знал, благодаря чему хороши на погляд тамошние животные: «их кормили отходами шоколадной фабрики». Такой сладкой жизни в Сибири им не обеспечить, да и к науке она отношения не имеет.)

В ответ на своеволие черт знает что возомнивших о себе новосибиряков Москва прислала в Н-ск высокую комиссию с васхниловским академиком во главе. Миссия нешуточная: узнать, что беспривязные сибиряки себе позволяют и показать, кто в доме хозяин.

Весь институт и размещался-то еще в четырех комнатах (бухгалтерия в коридоре, машинистка на лестничной площадке), но и на этих считанных метрах успел уже развести пышноцветную «крамолу». Вердикт комиссии был суров: идеалистически ошибочный подход к исследованиям, институт перепрофилировать или закрыть.

Отбились. (Во время острейшей завершающей дискуссии кто-то позвонил Лаврентьеву по телефону, и он пробасил в трубку: «Да, комиссия сейчас у меня». Подержал паузу, добавил: «Да, мы тоже так считаем, нужно развивать все направления». Кто на самом деле звонил, неизвестно, но присутствующим Лаврентьев дал понять, что ситуация под высочайшим контролем. Повыше высоких комиссий.)

Проверяльщики уехали ни с чем. Но уже через неделю Лаврентьеву сообщили, что Хрущев разгневан и собирается менять руководство Сибирской академии…

—————————————-
* Полностью очерк будет опубликован в журнале «Неизвестная Сибирь».

Вам было интересно?
Подпишитесь на наш канал в Яндекс. Дзен. Все самые интересные новости отобраны там.
Подписаться на Яндекс.Дзен
Резонанс
Новости
Жителям Новосибирской области, которые планируют поехать в мегаполис на обследование в облбольницу или в гости к родственникам, теперь нужно брать с собой больше денег. С 8 декабря проезд в пассажирском транспорте Новосибирска подорожает. Правда, тем, кому положены льготы, беспокоиться не стоит. Материал опубликован в газете «Советская Сибирь» №49 от 4 декабря 2019 года.
На собеседовании есть «условия игры»: одни делают вид, что успешны и востребованы, другие, что выбирают из кучи достойных кандидатов. HR-специалистов называют гавчарками, HRюшами, «херками», их ненавидят так же сильно, как риелторов. «Псевдоработницы с повышенным ЧСВ и синдромом вершительниц судеб», - презрительно говорят кандидаты. «Меня ненавидят, но мне пофигу», - отвечают эйчары.
Инициативу приравнять Кыштовку к районам Крайнего Севера поддержали депутаты на 38-й сессии районного совета. В случае, если эту меру поддержит Правительство РФ, кыштовчане получат северные надбавки и ранний выход на пенсию. Но это еще не точно.
Разработчики инвалидной коляски-вездехода испытали свое изобретение на одном из самых опасных пандусов города - у здания аптеки на улице Немировича-Данченко. Идея родилась во время безобидного спора в интернете.
Мэр Новосибирска Анатолий Локоть заявил о том, что Бургинский мост не будут украшать новогодней иллюминацией. Так он ответил на предложение общественников развесить гирлянды и установить звезду на арке моста через Обь.
Срыв шапок стал самым распространенным видом преступления в 90-е годы. Методы «дергачей» поражают – меховые головные уборы снимали прямо в кабинках туалетов, когда жертва наиболее беззащитна, использовали собак, нагло обчищали в трамваях и не гнушались бить по голове. Милиция в ответ использовала «живцов».
x^