Выберите свой район: Новосибирск
Баган
Барабинск
Бердск
Болотное
Венгерово
Довольное
Здвинск
Искитим
Карасук
Черепаново
Каргат
Колывань
Кольцово
Коченево
Кочки
Краснозерское
Куйбышев
Купино
Кыштовка
Маслянино
Мошково
Новосибирск
Убинское
Обь
Ордынское
Северное
Сузун
Татарск
Тогучин
Усть-Тарка
Чаны
Чистоозерное
Чулым

Иван Овчинников: Хороший дождь проходит быстро

2016-03-25
Иван Овчинников: Хороший дождь проходит быстро
… В тот день, в тот час, в тот миг, когда Новосибирск прощался с Иваном Овчинниковым, казаки с непокрытыми головами стали возле него в полукруг и запели поэту, своему песенному «атаману» протяжную прощальную…

Овчинников Иван Афанасьевич. /29 июня 1939, село Нижний Ашпанак Чуйского района Алтайского края – 18 февраля 2016, Новосибирск/. Поэт, прозаик, фольклорист. Один из основателей фольклорного движения в современной России. Поэтический дебют – в легендарном сборнике «Гнездо поэтов» (Новосибирск, 1989). Автор вышедших в Новосибирске книг: «Мил-человек» (1991), «Стихи» (2003), «То ли к нам, от нас ли» (2003), семи книг художественно-публицистической прозы «Записки из города» (2010-2013). Публиковался в неформальных изданиях «Зелень», «Левая Сибирь», литературных альманахах, журналах и периодических изданиях, в том числе во Всесоюзном «Дне поэзии», в журнале «Сибирские огни». Его стихи вошли в Антологию «Самиздат ХХвека»: Минск-Москва: Полифакт, 1997; в двухтомник «Русские стихи»: Москва:Летний сад, 2010. Лауреат премии журнала «Горница» /Новосибирск/. Член СП России.

Фольклор

Это Русь доязыческая,

доболванная.

Даже нет –

внеязыческая,

внеболванная.

 * * *

– О-ох, ох, дядя Ваня, дядя Ваня, ей худо. 

– Оклемается, ну, опохмелится. 

– Но, понимаете, понимаете, да? 

У меня ведь, я ведь… 

Совершенно пуста. 

– Это как так? Ладно, 

а у директора? 

– А у него – ау-у, о-о-о! 

– Афанасьич! 

Она ведь из нас … 

Изо всех она звезда. 

Блузочку, кофточку, маечку,

может, поможет кто? 

Попросите, а? 

– Не-а, ни-ни. 

А ты сама состирни. 

* * *

Хорошо, когда бабуси как бабуси. 

И в платочках, и годочков семьдесят. 

– Бааб, миленкая, где твои два гуся? 

– И правда, где-то нет моих гусят. 

– А батожок на что? – Подставить. 

Как старая скользнёт ли, упадёт, 

без батожка-то кто под старость… 

Тот в рай, как ни живи, не попадёт. 


* * *

На память нам, живущим в серебре, 

из каменного века назиданье: 

чтоб не вступали на своём дворе 

со временами в бой-соревнованье. 

Всё уравняется. Останутся, 

как вам от нас, одни каменья. 

Но обобщать нас (да ты сядь!) 

с камнями – ох, и заблужденье. 

* * * 

Э-эх! Сколько ходит жён, 

плавает милых дев. 

А кому я нужон? 

Вот притулиться где 

девки-берёзки шумят. 

Всё ж таки хорошо. 

Ну поколочен я, ну помят. 

А поживём ишо. 

* * *

Есть, правда, старое. 

А есть – старинное живёт. 

Полно сторонников. 

А есть – пока поймут, 

вдоволь насмеются, 

слезинки вытрут, 

впереди встанут. 

* * * 

Дом учёных. Дом учёных 

не зовёт людей никчёмных. 

(Бьёт фонтан свою фонтаншу – 

освежает Ванька Маньшу). 

Зимний сад, эге, не пахнет. 

Во саду никто не ахнет. 

Встретить милую бы тут, 

я б закончил институт. 

* * * 

Проезжаем улицу Есенина. 

Вдоль неё бежит река. 

Кто нырнёт, она, осенняя, 

выкинет под облака. 

Кто нырнёт? За типовые здания 

юркнет. Ну и шут с тобой. 

А Есенин смелый был. 

Купание 

принял со своей страной. 


* * * 

Столетья, события, сосны и ночь. 

На речке круги от Марусиных ножек. 

Скроешь, что нужно помочь, – 

и никто не поможет.


* * * 

Любо-дорого река 

за штакетником рябит. 

Аленькие облака, 

вон, гуляют на Оби. 

Миловидная калитка 

начинает новый век. 

Перед ней стою, калика, 

распрохожий человек. 

* * * 

До Милославских – миллион.

А первые бояре, 

которые от боя,

от прозвищ только, – 

пожалуй, Косачевы, Шубины, 

Поспеловы. Да Скопины, пожалуй, 

Стрекаловы, Овчины, Кучки. 

Сказать короче – от лесов. 

Ото всего. 

Потом, как откололись 

(до раскола, может), 

Народом стали. Это мы, 

народ боярский. 

Треть от нынешних людей. 

У родителей 

– Девки-и-и-и! 

Девушки убегают от тучи 

по волнистому клеверу, будто бы вплавь. 

Чтоб скорее – прекрасной расцветки могучей 

постирать и развесить вымокший плат.

Пробежали и – солнце над всеми над нами!

А мамаша варенье несёт на огонь. 

Сыплет сахар в него, не сверяясь с часами. 

Бьёт над жаром спокойно ладонь о ладонь. 

* * *

Памяти моего друга Саши Ромашова 

Нечего делать – воображаю: 

в конце октября, 

в уже темнеющую субботу, 

выходят из Оби 

тридцать три богатыря, 

Разбегаются 

и находят по сердцу работу. 

* * * 

Ай, как не в городе на зорьке громкой, 

как не над речкой с главным её руслом 

стоял я будто что во всей вселенной.

И мне, товарищи, они со всех, 

не сговорясь, сторон, 

со всех времён, без командира как запели! 

На сёдня и на сотни лет, на тыщи – эхо. 

Да всё одно, одно, что на Руси стоят, живут, 

летают – йех-ха! 

* * * 

Деревня цвела, наслаждалась. 

Гроза забивалась о лес. 

Как тысячелетняя шалость 

над сеном стоял её блеск.

В поляны, томимые зноем, 

не туча плыла, темнота. 

Вот эта, ребята, помоет, 

завесит сейчас навсегда.

В ней облаком небом казалось. 

Синело – во тьме, в вышине – 

И пряталось. И сбывалось

пророчество. Но не вполне. 

* * * 

Хорошо, когда люди дружат. 

Но когда ты – долго один, 

даже тот, кто был просто нужен, 

станет очень необходим. 

* * *

Девушка

кружится с зеркалом.

Вертит

такие дома.

То проплывает,

то меркнет

зима…

Девушка остановится –

видно, как падает снег.

Весело с ней

становится.

Когда полюблю

кого-нибудь,

других – кое-как терплю.

Но снег,

синеву подоконника –

невыносимо

люблю.

Прогулка

Я, предположим, постарел.

Лицо – апофеоз заботы.

Живу и тихо жду предел.

Тяну, как тянут до субботы. 

А каждый день часам к пяти

я появляюсь возле сада.

Привычка лет. По ней найти

меня легко, кому вдруг надо. 

Всё то же тёмное пальто.

Где всё успеть!

Иду, припоминая, кто

меня не мог терпеть. 

И для кого я был весом,

и даже где что ляпнул.

Перебираю то и сё.

И поправляю шляпу. 

Примерно десять лет назад, –

Прошло – как ты уехала.

То были добрые глаза,

как эхо. 

Всё забывается – и пусть.

А мы становимся умнее.

Хотите слышать, как я злюсь?

Вот трость стучит чуть-чуть сильнее. 

Да, я один, седой, бездетный,

в толпе сугубо автономен.

Иду купить себе газету.

Последний номер.

* * *

Нарождается месяц.

Вон.

Как это ясно!

Совершенно один.

Совершенно для всех.

Полустанок

Здесь только станция дрожит.

А так – цветы и очень тихо.

Утехи ради, не на жизнь,

старик торгует облепихой. 

Одна девчонка босиком

на прокалённом рельсе павой

нарочно медлит пять секунд

и вдаль идёт по тёплым шпалам. 

А станционные гудки

щемят. А их разноголосье

не долетая до реки,

перерастает в редколесье. 

Грустя под выкрики гудков

и разревевшейся гармони,

десятка два призывников

с разбега прыгают в вагоны.

Сейчас отец на костылях

с окошком в ряд заковыляет.

А потому, что был в боях

на Висле, Одере, Дунае. 

Сойти б. Живём-то однова.

И на траве, рубаху скинув,

под песни горько изнывать

от в плечи въевшихся травинок.

Две избушки

Две избушки не глядят на поезда:

уж привыкли – то оттуда, то туда…

В окнах – в небе одинаковая синь

не менялась сколько лет уж, сколько зим. 

Сколько поколений вечера

проводило как вчера, позавчера.

По утрам – по сторонам глушь,

Тем чудесней на траве битьё баклуш. 

Ну и, выросши, остались тут навек

чудаки-то эти двое – Чук и Гек.

Их избушки не глядят на поезда;

пообвыкли: то оттуда, то туда. 

Подражание китайцам

Послушай, старик, научи меня гаммам.

Я из простой семьи.

Вчера, как дурак, напился.

Топтали, как Сунь Ятсена. 

* * *

Что делать! Поле как в дыму

исчезло в страшном ливне.

Дрожа, к закрытому окну

приникли заросли малины. 

Их тут же ветер отрывал,

клоня к земле за что-то,

и выпрямлял, и завывал:

ах, чтоб тебе! ах, чтоб ты! 

И вдруг отстал. Прошла гроза.

Зажглись на каплях искры.

Малинник подался назад.

Хороший дождь проходит быстро.

На Алтае

Изба без изменений.

Всё два окна горят.

Вздыханий, извинений

цветов виновный ряд. 

И астры, и магнолии.

А приподымешь взор,

увидишь до Монголии

снега далёких гор. 

Услышишь реки быстрые.

Вечерняя пора.

Дымок. Там в небо выстрелил

какой-нибудь … чудак. 

Ворота полусонные

стадам уже скрипят.

А тихий трактор сломанный

так и стоит … в полях. 

Когда, играя вёслами,

он через реку шёл,

всего его охлёстывало,

свежило хорошо. 

Я первый догадался,

весь красный, побежал

и первый покатался

из всех, кто окружал. 

* * *

– Э, а Ивана Андреевича-то забыли!

– Какого Ивана Андреевича?

– Такого Ивана Андреевича –

Крылова. 

* * *

Достраивают цирк. Достроят.

А рядом на разгон ручьёв

выходят юноши достойные,

выходят девочки ничё. 

Ну прямо чувствуется лето!

И ты, ученье разлюбя,

сбежишь с гуманитарных лекций.

Идёшь и строишь из себя. 

* * *

Бог мне дал хорошее лицо.
Ежели так, отчего

несколько лет колесо

Ежевечернего одиночества. 

Столик, перо да листы.

Лишь головой не ложись.

Помни, что ропщешь ты,

мил-человек, не на жизнь. 

* * *

Мечтая, любя и динамя,

любимая входит моя.

Горячее красное знамя

сияет на стане ея. 

А я, как Печорин, не вижу

особенного, и она

нисколько не лучше, не ближе…

Что прошлые времена. 

Правила

Если ты не трезвый, детка,

надо вдоль забора красться.

Если ты не красна девка –

красся. 

* * *

Не заря, братцы, занималася.

От лица к лицу братина двигалась.

Без двух лет проходил ХХ век.

Русь как Русь – сколько было её

при Владимире, столько и сейчас.

Как побольше станет – отламывается.

Сколько нас тут сидит –

столько завсе нас.

Миллиончиков десять на правиле.

Остальные сто – как Бог подаст. 

* * *

Осень за школой. Вот она.

Смирно в юннатском пруду

спят на боку земноводные.

Сыплются листья в саду. 

Холодно, невозможно!

Пусто на бережку,

в поле. Природа сложена

на школьных столах, на току. 

Музыка в окнах – жалоба

на невеликий день.

Какая-то жалость к жабам –

спят неизвестно где. 

Но на момент, на миг ведь!

Это всегда-всегда

снова природа никнет

у школы и у пруда. 

* * *

Зелёный змий как аэростат.

Ему отрубишь голову,

а у него их две вырастат. 

Дома

Повесели меня, село

своей улыбкой в синем небе.

Где так прекрасно, так тепло,

где в мае в пальцах тёплый стебель

примятой маленькой травы

у синих ставен, светлых окон.

А у заснувшей головы –

недремлющий и юный локон. 

* * *

Крестьяне не любили дворян

за косы, за ноги, за пудру,

за обтяжку в боках. 

Много дворян не любило крестьян

за моды, установляемые на века. 

* * *

Раньше – раньше вставали,

не спеша одно на друго надевали.

Ко скоту шли в тёмную ночь.

Утро зимнее утешительно

самого подхватывало.

Рукавицами крестьянство похлапывало.

Без тальянки снежок-от потаптывало.

Счас конягу охомутаем.

Хорошо тому, у кого жена

молоко несёт, второ ведро. 

А грядёт на двор революция,

рычит собака чужая, сумашечая:

ты пимы сымай, так дойдёшь.

А куды?

Внуки, правнуки будут бесхарактерны.

Скажут им, что они

ни народ, никто.

Часть поверит, а часть

будет воинска. 

* * *

Забор забором, а забавы

над бабами имеют власть.

От дома разбежались травы,

что не споткнуться, не упасть. 

Лежит себе в обнимку снова

она и песенку споёт.

А если любишь, еле слово

про то да сё произнесёт. 

Да, бабы, если ты сильнее,

вольнее; от тебя задор,

уж никуда не тяготеют.

Тут самолучший им забор.

***

… В тот день, в тот час, в тот миг, когда Новосибирск прощался с Иваном Овчинниковым, казаки с непокрытыми головами стали возле него в полукруг и запели поэту, своему песенному «атаману» протяжную прощальную… Пели слитно, слаженно, неколебимо, и от этой слитности, казалось, что и сама природа приутихла в своей материнской печали как женщина, потерявшая любимого сына. Сразу же за погостом светлым клином заканчивалась березовая роща, а над ней своим чередом шли на малой скорости февральские сплошные облака. И вот, в тот момент, когда казаки выдыхали: «прости… прощай…», а прощавшиеся молились, облака расступились на мгновение, и в небе явственно обозначилась мужская фигура со склонённой над собравшимися головой – то, несомненно, был знак свыше, означавший, что светлая душа поэта незримо присутствовала с нами в миг расставания. Так она и осталась на кадре у тех, кто снимал… Даже и в этом он остался таким, каким был в земной части своей жизни: надёжным русским православным человеком. Недаром написал такие строки: «Помолись, чтоб не меняться…»

Он, ИВАН АФАНАСЬЕВИЧ ОВЧИННИКОВ, – явление в русской литературе и фольклористике. Долгое время, как писал Николай Шипилов, о нём шумела Москва, и до сих пор гуляет эхо в её художественной элите, цитируются давно ставшие «народными» Ивановы «мимолётности», вроде: «Пляши, пляши, Плисецкая – всё стерпит власть советская…». Человек, при жизни ставший легендой, определивший своим редчайшим литературным вкусом ряд направлений неиздававшейся поэзии и прозы, сам сохранивший при этом здоровую, «нечернушную» основу своего творчества и мировоззрения.

Что касается его литературных трудов – то это неисчерпаемый кладезь. То, написанное им, казалось бы незначительное скромно-большое, как и сам он, однако же таково, что убери его творчество из памяти каждого из нас – и тьма сгустится. Иванова неподкупность, ненастырная сосредоточенность благих дум и намерений, энергичное песенное мужество, цельность натуры – всегда внушали духовное желание быть рядом с ним, служить Отечеству, жаждать от жизни любви, красоты и надёжности. Такой, как в дорогом его сердцу областном Центре русского фольклора и этнографии, да и в самом этом великом спасительном движении, у истоков которого он стоял с Вячеславом Асановым с самого начала, и которому отдал без малого полсотни лет, выпестовав и поставив на столбовую русскую дорогу сотни ребятишек, которые дальше понесут это чувство глубокого радостного творчества и память о своем чудесном Учителе.

Мы люди одной беды и одного и того же счастья, дорогой ты наш товарищ, Иван-чай Овчинников. И мы по-прежнему верны нашей юности, стихам и дружбе, которые и сейчас, по прошествии многих лет жития, не нуждаются в индексации. Спасибо судьбе, что мы вместе с тобой пили рассол обской воды, разлитой по тарелкам, на которых стояло непогасимое тавро тех лет: «Общепит», что мы хлебали стихи не мельхиоровыми, а оловянными ложками вместе с прекрасными русскими поэтами – твоими друзьями.

И как душа плачет о чём-то несбывшемся, так и твои стихи, как народные молитвы, как песни: тревожат и разволновывают, питают и исцеляют, а все твои книги являются светлым поклоном нашему благословенному Отечеству, отчему дому, русской идее, русской песне. Прощай, Иван.

Берегите поэтов!

Тысяча друзей

Вам было интересно?
Подпишитесь на наш канал в Яндекс. Дзен. Все самые интересные новости отобраны там.
Подписаться на Яндекс.Дзен
Похожие новости
Резонанс
Новости
Проект Большая Перемена
14.04.2021 Детифото
У семьи из рабочего поселка Линево Искитимского района необычное увлечение: мама с сыном создают макеты домов, маяков, паровозов и самолетов.
Проспект Дзержинского у большинства жителей Новосибирска ассоциируется с авиапромом: это улица, над которой грохочут истребители, где изначально жили авиаконструкторы и заводчане,  и где, как ни здесь, мог возникнуть сквер Авиаторов. Однако, если пройти все шесть километров этого, как ни странно, старинного проспекта, окажется, что он весьма разнообразен. Рассказом о проспекте Дзержинского VN.ru начинает серию прогулок по новосибирским улицам.
Во все тяжкие пускаются жители Новосибирска, пытаясь заработать во время пандемии. Самые раскрепощенные освоили сервис по продаже пикантных фотографий в соцсети для взрослых OnlyFans. Популярность этого ресурса в Сибири невысока, но желающих сорвать куш предостаточно. Насколько в эру интернета велик спрос на такой контент? Мы задали этот вопрос вебкам-моделям.
Подписка на газету Советская Сибирь на 2021 год