Выберите свой район: Новосибирск
Баган
Барабинск
Бердск
Болотное
Венгерово
Довольное
Здвинск
Искитим
Карасук
Черепаново
Каргат
Колывань
Кольцово
Коченево
Кочки
Краснозерское
Куйбышев
Купино
Кыштовка
Маслянино
Мошково
Новосибирск
Убинское
Обь
Ордынское
Северное
Сузун
Татарск
Тогучин
Усть-Тарка
Чаны
Чистоозерное
Чулым

Запевала

2006-09-15
Виктор Бобко



Нет, фамилия подлинная, как и вся незамысловатая история, которая случилась со мной в пехотном училище и о которой речь впереди.
Лейтенант был узок в кости, как говорят, поджарый, ловкий и гибкий. Рыжие волосы и конопатое лицо, а также защитная форма придавали ему тараканий вид. Я улыбнулся, вспомнив слова шуточной песенки: «Рыжий, рыжий, конопатый...».

Каверзин вошел в предбанник быстрой, пружинистой походкой. В это время призывники снимали с себя гражданскую одежду — последнее, что еще связывало их с родительским домом. Эту одежду, точно хлам какой, бросали в общую кучу. Я уже скинул пальто, пиджак и стягивал валенки. А валенки у меня были знатные, не валенки — игрушки. Их скатал знаменитый сельский пимокат. Прежде чем он это сделал, пришлось ждать почти полгода и ублажать мастера поллитровкой.

Но делать было нечего. С сожалением бросил их в общую кучу. Я-то с сожалением, а вот Каверзин, это от меня не ускользнуло, посмотрел на валенки с нескрываемым вожделением, а на меня — их хозяина — с пренебрежением. При этом он, должно быть, подумал, что у меня не так уж много извилин в голове, коли отправился в армию в таких замечательных обутках. Что ж, если Каверзин так и подумал, он по-своему был прав. Я и сам теперь воочию убедился, что из моей затеи пофорсить ничего путного не вышло. Другое дело — мои товарищи. Они напялили на себя все старенькое и без сожаления с ним расставались.

Огорченно вздохнув, я отправился мыться. Налил в шайку воды из горячего крана, а она оказалась холодной. И тут я снова оплошал. Ребята чуть плеснулись для вида и айда одеваться. Я же намылился, замешкался обмываясь и пришел туда, где раздавали обмундирование, как говорят, к шапошному разбору.

Тут я вторично встретился с Каверзиным. Он наблюдал, как толстогубый, усатый старшина раздавал шинели, гимнастерки и всё остальное. Когда я предстал перед ним, выбора почти не было. Ни одна гимнастерка не сходилась на шее. Наконец выдали самую просторную, с большой заплатой на животе. Но и она не застегнулась. Каверзин морщился. А когда ему все это надоело, он посмотрел многозначительно на меня и уверенно заявил, повернувшись к старшине:

— Выдайте. Через неделю сойдется по всем параметрам.

Тон этого заявления не сулил мне ничего хорошего. А с ботинками вышло и того хуже. Осталась последняя пара: левый сорок третьего размера, а правый — сорок пятого.

Терпение Каверзина лопнуло. Он куда-то торопился, поэтому скороговоркой процедил сквозь зубы:

— Завтра разберемся, — и зычно скомандовал: — Курсанты, на выход!

Старшина поспешно сунул мне портянки и обмотки. Я в свою очередь сунул их в карман шинели, а «разнокалиберные» ботинки надел на босу ногу. Хотел застегнуть шинель, но, не обнаружив пуговиц, затянулся ремнем и в таком виде поспешил вслед за всеми. Мне тогда было невдомек, что у солдатской шинели вместо золотистых пуговиц, какие я видел у Каверзина, всего лишь крючки.

На улице хозяйничал вечерний морозец. Был конец марта. Под ногами скрипел снег. После холодной бани стало ещё холоднее. Я поеживался. Да и на душе стало зябко, словно на нее плеснули из ледяного ушата. Идти в затрапезном виде было совестно. Утешало то, что уже стемнело и никто не видел меня в эти минуты. Однако позже я убедился, что Каверзин все взял на заметку. В глазах его с первой встречи я потерял всякое уважение.

В казарме мне досталась койка на втором этаже, то есть навинченная на нижнюю. Заснул я не сразу, хоть и утомился. Сначала вспомнилось, как провожал меня в армию отец. Он был не только хорошим врачом, но и одним из самых уважаемых людей в деревне. Многие жители даже приглашали его на свадьбы, считая для себя большой честью. Когда же в колхозе узнали, что он провожает в армию сына, дали лучшего рысака. Отец сам правил лошадью. Её не нужно было подгонять. Мы и так мчались стрелой. Из-под копыт, ударяясь о передки саней, летели спрессованные ошметки снега. Но мысли мои обгоняли бег рысака. Я стремился вперед, как будто в училище только одного меня и ждали, и уже видел себя офицером. Теперь, после бани, мое романтическое настроение поблекло, испарилось, словно мне в один миг подрезали крылья.

Сомкнув глаза, я подумал и о своих валенках. В голове мелькнула догадка, что они теперь ничейные и потому не иначе как достанутся Каверзину. Недаром же он с таким вожделением смотрел на них. Мне было неприятно, что доставил ему такой незаслуженный подарок.

...Утром в казарме раздалась команда: «Подъем!!!» Я тотчас спрыгнул со «второго этажа» и чуть не угодил на голову одному из своих товарищей. В проходе между койками создалась суетливая неразбериха. Я напялил широченные брюки галифе, надeл гимнастерку с уже упомянутой заплатой, сунул ноги в злосчастные ботинки и, прихрамывая, побежал на перекличку.

— Взвод, стройся! — скомандовал Каверзин. — Равняйсь!

Мы потоптались, как стадо баранов, но наконец выстроились в одну шеренгу. И тут к нам подошел офицер с тремя звездочками на золотых погонах. Видели бы вы, как поспешил к нему навстречу Каверзин. Он приближался строевым шагом, а казалось, летел на цыпочках в своих кирзовых сапогах гармошкой. Весь напружинился, подскочил, по-петушиному выпятив грудь, отдал честь с каким-то особым, непередаваемым словами форсом и отрапортовал:

— Товарищ командир роты! Взвод выстроен на утреннюю перекличку.

— Продолжайте, — спокойно сказал старший командир.

А мне в эту минуту подумалось, что Каверзин именно потому уже третий год в училище, а не на фронте, что умеет этаким фертом подходить к начальству.

И во время переклички он «священнодействовал». Все было, как в театре, чтобы аплодировал командир роты. Даже фамилии выкликались особым петушиным голосом. А я-то, простота, как только услышал свою фамилию, не только откликнулся, но вышел из строя и прямиком направился к Каверзину, чтобы напомнить о ботинках. Подошел, неуклюже и невпопад откозырял и только заикнулся о ботинках, услышал суровый окрик:

— Отставить! Кру-у-гом! Прежде чем обратиться ко мне, должны попросить разрешения у старшего командира.

Я повторил на виду у всех свой неуклюжий маневр, на этот раз подойдя к командиру роты.

— Разрешаю, — широко улыбаясь во все свое скуластое лицо, сказал старший лейтенант.

Снова направляясь к Каверзину, я глянул на своих товарищей. И хоть положение мое было не только комичным, но и дурацким, на лицах не было даже тени улыбки. Каждый думал об одном: как бы самому не влипнуть в подобную историю.

После долгих мытарств Каверзин отправил меня в каптерку к старшине, и там я наконец получил ботинки одинакового размера. Дня через три научился наматывать портянки так, чтобы ноги не терло, и накручивать обмотки в самый раз, то есть чтобы икры не давили и в то же время не сваливались. В первое время эти обмотки были для меня китайской грамотой.

По утрам на улице стоял морозный туман. В это время мы отправлялись на завтрак в столовую. Выходили из казармы в одних гимнастерках. Пробирало до костей. Выстраивались и шагали колонной. «Левой, левой...» — командовал Каверзин.

Вот и столовая. Перед входом площадка, сколоченная из досок. Здесь-то лейтенант неизменно преподносил нам один и тот же сюрприз. Когда мы вступали на площадку, особенно громко слышался стук каблуков и этим пользовался Каверзин. Раздавалась команда: «На месте шагом арш!», за ней после недолгого топтания слышалось: «Стой!» В этот момент ничто не ускользало от внимания лейтенанта. Если вдруг раздавался запоздалый притоп, с оттенком злорадства звучала команда: «Отставить! На месте шагом арш!» Это повторялось неоднократно, а мы проклинали все на свете. Пробирала дрожь и так хотелось скорей очутиться в теплом помещении.

Уже, казалось, все было, как положено. И тут знакомый окрик: «Иванов! Почему шагаешь не в ногу?!» Это в мой адрес. А ведь я нахожусь на левом фланге и точно знаю, что командир не видит, как я шагаю. Кричит просто так, чтобы поразвлечься, а еще потому, что фамилия моя попала ему на язык еще после случая с ботинками. Однако все мы молчим и снова топчемся на досках.

Вскоре снег сошел. Начались учения на плацу. Это была просторная площадка, вытоптанная солдатскими каблуками. Она еще не высохла, и мы часами месили на ней грязь, чтобы научиться подходить к начальству. Тут я тоже не очень отличился. Что поделаешь. Да и кто мог в этом «искусстве» сравняться с самим лейтенантом Каверзиным.

Но самое большое испытание выпало на мою долю после того, как мы приняли присягу и стали ходить в караул.

В одну из ночей разводящий поставил меня часовым у входа в караульное помещение. Но так как стоять было невозможно из-за сильного пронизывающего ветра, то я стоял не у входа, а во входе, то есть в своего рода сенцах. В пяти шагах от меня ничего не разглядеть — такая темень, а тут еще входная дверь то и дело хлопает перед носом. Я пинаю её, ставлю подпорку, но порывы ветра сводят к нулю все мои старания.

Стою и вдруг вижу, будто две фигуры двигаются в мою сторону. Глазам не верю. Но слышу, будто они переговариваются. Конечно, это живые люди, а не привидения.

— Стой! — кричу.

Никакого внимания. Продолжают двигаться. Может, проверяют бдительность часового. Надо быть начеку и все делать по уставу. Беру винтовку наперевес.

— Стой! — повторяю. — Кто идет?

И снова тишина, только ветер шумит. Тогда я еще громче:

— Стой! Стрелять буду!!!

Остановились. Я открываю дверь в караульное помещение и снова кричу:

— Дежурный по караулу! К выходу! — Подбегает встревоженный Каверзин.

— Что случилось?

— Да вот, — объясняю. — Кто-то маячит в темноте. Задержал. Каверзин чувствует неладное. Это подсказывает ему и опыт, и лисье чутье. Быстренько прихорашивается, поправляет кобуру и портупею, приосанивается и поспешно направляется к людям.

Вот и он скрылся в темноте. Вот, слышу, остановился. Доносится короткий разговор. Ничего не могу разобрать, но вскоре выделяются громко слова:

— Сменить часового и под арест!

Я похолодел. За что? Хоть убей, не понимаю. Утром подходит ко мне Каверзин, резким движением, будто я его самый заклятый враг и преступник, срывает с меня погоны, велит снять обмотки и ремень. Это мне сразу напомнило мое первое путешествие из бани в казарму. Тогда я оказался в таком виде из-за своей оплошности и нераспорядительности старшины, а теперь в наказание за неведомый мне проступок.

Подходит сопровождающий. Берет наперевес винтовку с примкнутым штыком и кивком головы делает знак: шагай, мол, коли такова твоя судьба на сегодняшний день. Я шагаю, а он следом за мной. Сзади маячит штык. Тоскливо и гадко на душе. Но главное все же в том, что не могу понять, за что так сурово наказан. Встречаются курсанты. Глядят осуждающе, как на пойманного дезертира. А у меня даже чувство гордости притупилось, словно и его вытравили.

Приходим на гауптвахту. Караульный вводит меня в пустую камеру. Одни стены, потолок и бетонный пол. Свет проникает через маленькое зарешеченное окошко. Захлопывается массивная дверь. Настоящая тюрьма. Я же настолько разбит и чувства так притупились, что ложусь, как подкошенный, прямо на холодный пол. Вот и дослужился.

К вечеру в камере устанавливают нары. Я перебираюсь туда. И снова не дает покоя навязчивая мысль: что же я все-таки наделал. Постепенно возникает одна-единственная догадка. Может, во время моего дежурства какие-то офицеры, неизвестно по какой причине задержавшиеся на работе в такое позднее время, шли по дороге, направляясь к проходной училища. Дорога эта действительно проходила метрах в двадцати мимо караульного помещения. Может, и так, но ведь в темноте я не видел, куда они направляются. Могли бы и откликнуться, когда я их останавливал, сказать, кто такие. Тут же подумалось: видно, большое начальство, раз так осерчало. Я повернулся на бок, заснул, а утром вернулся в казарму.

...Наступило лето. Окрестные рощицы и колки оделись листвой. Шумят умиротворяюще, ласково. И душа к тому времени словно оттаяла. Полоса злоключений кончилась. Тогда-то и выдался один счастливый солнечный денек.

После завтрака отправились на стрельбище. Палили по мишеням, изображающим фашистов в касках. Из винтовки я всегда стрелял на отлично, а тут — станковый пулемет «максим». Подошла очередь. Улегся я позади «максима» с раскинутыми по земле ногами. Прицелился в фанерного фашиста. Выстрелил. Пулемет вздрогнул, словно на дыбы хотел подняться. Лежу, волнуюсь. И вот сообщают: «Цель поражена». Каверзин удивленно поднял рыжие брови. Думал, видно, что я вообще ни на что не способен. И, чтобы проверить, не произошла ли случайность, распорядился очередью из пятнадцати патронов поразить рассеянную цель, то есть группу фашистов. Я снова улегся позади «максима». Прицелился в левого фашиста. Нажимаю спуск и чуть-чуть сильнее давлю правым пальцем. «Тра-та-та», — дрожит пулемет, а в прицеле плывут фашисты. Это длится секунду. Зато ожидание — вечность. Двое курсантов осматривают мишени. Прибегают довольные: «Все цели поражены».
Каверзин достает из планшетки записную книжку и что-то записывает. Он по-прежнему суров и верен себе: считает, что не нужно захваливать солдата, тем более такого, который однажды сидел на гауптвахте.

Обратно в училище шагаем бодро, с хорошим настроением. Многие отличились. Ярко светит солнце, на обочинах дороги буйствует сочная трава, проглядывают полевые цветы. Даже у Каверзина появилась склонность к шутке, только она у него всегда какая-то солдафонская. Конечно, объектом своей очередной каверзы он выбирает меня. «Иванов, — командует, — запевай!» Был уверен, что дам «козла». То-то будет потеха.

Я никогда не был запевалой, и голос у меня для этого низковат, но приказ есть приказ. Набрал воздух и запел:

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой.
По всему чувствую — не оплошал. И стало необыкновенно радостно, когда подхватил весь взвод:
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна.
Идет война народная,
Священная война.

Песня звучит, а я поглядываю на Каверзина. Не удался, думаю, тебе очередной подвох. Да и откуда ему было ведомо, что в селе, где я вырос, нет таких парней, чтобы не любили песню. И на свадьбах, и на других торжествах никто не молчит, а с окраины, то с одной стороны, то с другой, каждый вечер доносятся девичьи голоса.

...С этой же суровой песней через несколько дней мы отправлялись на фронт. В то время шли бои на Орловско-Курской дуге. Требовалось пополнение, и нам не удалось окончить училище. Вместо лейтенантских погонов выдали полевые солдатские. «Звание заслужите в бою», — утешил нас на прощание генерал. Выдали и новое обмундирование. Тогда-то я и расстался со своей гимнастеркой, у которой красовалась заплата на животе.

В то утро к воротам проходной двигался целый батальон восемнадцатилетних ребят. На обочинах толпились родители. Многие женщины вытирали глаза.

Наш взвод шел во главе колонны, потому что мы были самые рослые. Кто-то толкнул меня в бок, шепнув: запевай, мол. И я снова запел:

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой...

На этот раз особенно мощно звучал припев. Ведь его подхватил целый батальон. Мы шли. Песня была суровой. Но она звала на подвиг и от этого, мне казалось, у нас вырастают крылья.

И вот теперь я думаю, нужно ли было их подрезать в училище, считая, что от этого солдат становится солдатом, нужно ли охлаждать романтику юношей, приходящих в армию? Нельзя ли солдафонские привычки некоторых офицеров заменить человеческими? Ведь мы побеждали именно тогда, когда расправляли крылья.

Вам было интересно?
Подпишитесь на наш канал в Яндекс. Дзен. Все самые интересные новости отобраны там.
Подписаться на Яндекс.Дзен
Резонанс
Новости
Проект Большая Перемена
14.04.2021 Детифото
У семьи из рабочего поселка Линево Искитимского района необычное увлечение: мама с сыном создают макеты домов, маяков, паровозов и самолетов.
Проспект Дзержинского у большинства жителей Новосибирска ассоциируется с авиапромом: это улица, над которой грохочут истребители, где изначально жили авиаконструкторы и заводчане,  и где, как ни здесь, мог возникнуть сквер Авиаторов. Однако, если пройти все шесть километров этого, как ни странно, старинного проспекта, окажется, что он весьма разнообразен. Рассказом о проспекте Дзержинского VN.ru начинает серию прогулок по новосибирским улицам.
Во все тяжкие пускаются жители Новосибирска, пытаясь заработать во время пандемии. Самые раскрепощенные освоили сервис по продаже пикантных фотографий в соцсети для взрослых OnlyFans. Популярность этого ресурса в Сибири невысока, но желающих сорвать куш предостаточно. Насколько в эру интернета велик спрос на такой контент? Мы задали этот вопрос вебкам-моделям.
Подписка на газету Советская Сибирь на 2021 год